1. Тёртый палач.
Взял он её торопливо и грубо. Неподвижную на липком от грязи холодном железном столе. Немытыми прокуренными пальцами схватил, сжал, больно стиснул. Нетерпеливо вставил в свой уже горячий пистолет. Взвёл и резко нажал спуск. Бахнуло и жарко толкнуло её в зад. Короткий полёт, и с чпокающим звуком, пробив череп, она, пуля, застряла в чьём-то затылке. Темно, тепло, влажно. Глухой звук упавшего на бетон уже мёртвого тела. Схватили за ноги, утащили — каучуковым мячиком скачет башка по бетону.
— Следующий!
— Кричит заведующий! — тупыми колхозанскими прибаутками генноумный, блестяще образованный, поэтично-утончённый, кровнорафинированный майор Петров отчаянно пытается поддерживать бодрое настроение, хотя оба майора уже устали до чертей. Много одинаковых дней и ночей к ним в квадратную подвальную бетонную комнату по одному заводят на расстрел. Майоры непрерывно стреляют из своих горячих пистолетов. Трупы уволакивают.
— Следующий!
— Да сколько ж там ещё?! Бля, уже шестнадцатая тыщща пошла. Майоров, глянь, я на пальце от курка мозоль натёр. Я теперь натёртый палач! Га-га!… Ну всё, перекур! Пять минут.
Закурили. «Меня генерал вызывал. Важное дело поручить хочет. Велел не болтать.», — высокообразованный рафинированный палач задумчиво затянулся едким вонючим дымом и, мерзко скривившись, отвратительно харкнул зелёно-коричневым на залитый кровью грязный бетонный пол.
— Ладно… Тебе, Майоров, расскажу. Ты же, вроде, не такой, а? Но только никому, умоляю!
Всё очень странно. Чертовщина какая-то… В общем, в наших городах на наших улицах стали появляться совсем не наши люди. Совсем не такие. Наблюдатели они. Что? Почему «наблюдатели». Вопрос глубоко философский.
Потому что они приходят друг к другу издалека, с яростных противоборствующих сторон. А придя, становятся друг другу близко, близкий круг образуют. «Круг наблюдателей» называем их мы, высокообразованные палачи-майоры. Внутри круга они лишь чуть касаются ладонями и надёжно поддерживают друг друга спинами, а открытыми светлыми лицами обращаются к нам, в яростный противоборствующий мир.
Ни в начале, ни в конце, что бы с ними ни случилось, они не отворачиваются друг от друга — напротив, всегда обращаются, то нежно, а то, по обстоятельствам, и предельно жёстко. «Наблюдатели», потому что… Кто уже стал в круге наблюдателей, кто смог, не оборачиваясь, посмотреть назад и увидеть всех единственных, живых, которые от рождения стоят за его спиной, тот знает.
— Эй, куда головой крутишь! Не так обращаются. Дальше слушай.
Они стоят молча по три-четыре человека или больше. Будто ничего не делают. Стали, будто ждут. Они не двигаются и никому ничего не говорят — зачем! Они лишь наблюдают, но этого довольно.
— Не смотрят, а именно наблюдают. Ты запомни! Тебе важно.
Когда всё кончено, они уходят, тихо, быстро, каждый отдельно, в разные стороны. Все подозреваемые никак друг с другом не связаны и не знакомы, ранее никогда не встречались. Все абсолютно разные, ничего общего. На мой майорский вопрос: «Ох, и зачем же? Умоляю, зачем вы это всё делаете?», спокойно объясняют про великого наблюдателя, идущего на битву добра и света. Идущего побеждать.
Однажды обратившись и став в круге наблюдателей, они извечно сражаются на этой битве.
Они обратились. Они стали необратимо побеждать.
— Так и чё! Они же без оружия! Кого они победят-то! Нас, высокообразованных палачей-майоров с пистолетами, что-ли могут победить?
— Майоров! Ох! Да у них там такая сила, что… Танк может победить личинку муравья? Во-о-о-от. Они там легко такое побеждают, что лучше нам не знать. А всех высокообразованных палачей-майоров они уже давно того…
— Стоять! Куда ты с пистолетиком! Брось, не так побеждают. Дальше слушай.
Мы нашли первопричину. Открыли первоисточник — теперь уж не закрыть. Конечно, это книга. Все узнали про битву добра и света из этой белой книги. Да-да, тебе можно — ты же не такой, да? Возьми её. Возьми её скорее! Называется «Великий наблюдатель». Мы её запретили и немедленно уничтожили, хотя, как оказалось, поздно. Что, уже взял? Так читай её быстрее! Хотя уж всё равно… Мы опоздали — они необратимо стали побеждать.
Наблюдателей всё больше. Многие миллионы. Если прямо сейчас подняться из наших родных расстрельных подвалов и пройти по нашим улицам, то пять шестых уже обратились и стали в кругах наблюдателей. Наблюдатели повсюду. В квартирах, в подъездах, на стадионах, на улицах, в госучреждениях, в метро, в автобусах. Даже в открытом пшеничном поле.
— Везде они, наблюдатели. Эй, да что с тобой! Что прочитал?! Да встань уже с колен! Майоров! Ох! А хочешь, я тоже на колени стану?
— Стань и станешь побеждать. Да что читать! Пишут в книгах — читают по глазам.
— Мои глаза ты видел? Эй, в глаза смотреть! Вот так… Теперь идём.
Майоры одновременно бросают вонючие окурки, роняют на бетонный пол кровавого подвала свои горячие пистолеты. Быстро поднимаются по лестнице, торопливо проходят охрану, поспешно покидают здание и, уже почти отчаявшись, бегут по улице. Майоры подбегают к группе людей, молча стоящих спинами в круге наблюдателей, а светлыми лицами обратившихся наружу ко всем. «Обратись, стань и сражайся!» — читают по глазам майоры. Нежно обращаются, жёстко становятся. Они нашли свои места в битве добра и света, они сражаются. Они стали побеждать.
Появилась книга о великом наблюдателе — вот он в людях. Прочитали книгу. Многие ничего не поняли, но это и не обязательно, они прочитали — и он пришёл. Теперь его не остановишь, не спрячешь, не забудешь. Это больше, чем примитивная идеология. Больше, чем головная философия и душевная религия.
Это абсолютное могущество. Тотальная сверхсила. Нереальная мощь.
Он пришел. Он уже здесь. «Обратись, стань и сражайся!» — в его глазах.
Великий наблюдатель в каждом. В тебе первом.
2. Идеальные роботы.
— А кто разрешил на моём диване лежать? Диван не для этого. Неужто спишь!
Да не спал я вовсе — никто бы не смог. С полузакрытыми глазами лежу на диване на первом этаже в доме Вильгельма и вынужденно слушаю всё, что нежно вытворяют наверху его четыре жены — эти тени из мира женщин-теней, которые когда-то превратились в четырёх ослепительно красивых вечно юных девушек: блондинку, брюнетку, рыжую и француженку. Вильгельм часто упоминает какого-то «исполина нежности». Не эти ли красотки? Утром его спрошу.
Однако не спал я не из-за убивающих ударами поцелуев нежности вильгельмовых жён. Меня мучил вопрос, как же мне победить в битве добра и света, если я от рождения безоружен. Мне жизненно необходимо хоть какое-нибудь оружие. Может, пора дробовик прикупить? Битва давно идёт, а я безоружно лежу на диване. Ничего не делаю.
— С чего ты вообще взял, что великий наблюдатель должен ничего не делать?! Это только тупой свидетель бездействует. Забудь про мой диван. Великий наблюдатель действует ежесекундно, он нежен, он жёстко и непрерывно сражается в битве добра и света. Ишь, разлёгся тут на моём диване!
— Вильгельм, окстись! Ночь на дворе! И как же я, по-твоему, стану в круге наблюдателей от рождения безоружный? Да ещё совсем один. Больше нету никого!
— Ты что! Нас много, хоть мы здесь и одни. А вообще, дружище, всё это незначащие обстоятельства. А великому наблюдателю плевать на обстоятельства. Он не вертится на пупе на попутном ветру, не покупает за бабки мейнстрим. Он не такой!
— А какой?
— А записывай. Один. Великий наблюдатель всегда один. Два. Великий наблюдатель всегда полон нежности из источника. Три. Великий наблюдатель намерен жёстко действовать вопреки всему и вся. Ему ваще плевать! Если формулировать коротко, то одна нежность всему бытию наперекор. Записал?
— Ну и зачем наперекор? Так напрягаться! Не лучше ли дождаться благоприятных условий, хорошей погодки? Зачем ссать против ветра?
— Именно! Только против. Великий наблюдатель ссыт всегда против ветра. Мало того, чтобы как следует «поссать», он отыщет самый сильный ветер. Страшную бурю. Идеальный шторм. Аццкий ураган.
Я немедленно встал с дивана, принял душ. Уже утро. На кухне пьём кофе с круассанами. Вильгельм внимателен, рассудителен, улыбчив и до краёв наполнен нежностью — четыре жены своё дело знают, действуют ежесекундно. Неужто тот самый «исполин нежности»?
— Нет, не он. Хотя и не без этого… Так. Ты ночью про оружие спрашивал. Да? Бадминтон любишь?
Я взглянул за окно. Для бадминтона на улице требуется очень слабый ветер, а лучше вообще штиль, иначе лёгкий воланчик сдувать будет. Сегодня на улице было ветрено.
— Люблю. Но сегодня ветреный день. Погодка неподходящая. Может завтра?
Вслед за мной Вильгельм тоже посмотрел за окно. И тоже погоду не одобрил.
— Да, такая погодка действительно неподходящая. Но мы не здесь играть будем. Собирайся, поедем тренироваться в жизни бадминтон. Это то, чем великий наблюдатель будет сражаться и станет побеждать в битве света и добра.
О, отлично! Вильгельм решил наконец меня мало-мальски вооружить и даже научить какому-то мутному боевому искусству. Значит, будет хоть какой-то шанс в битве добра и света.
Часа два мы летели на военном самолёте над штормовым холодным океаном. Шторм и ветер стали ещё сильнее, когда мы приземлились на палубе огромного военного корабля-авианосца из серой стальной брони.
«Сегодня бадминтона не получится, ещё погода неподходящая. Можешь пока занять свою каюту и отдохнуть», — Вильгельм показал на одну из многочисленных серых стальных дверей в узком длинном коридоре, куда мы спустились со взлётной палубы.
Пока мы шли запутанными переходами внутри огромного города-авианосца, я заметил светлый учебный класс, в котором у доски стоял седой генерал-преподаватель и терпеливо рассказывал учебный материал, аккуратно выводя формулы белым мелом на чёрной доске. Мне показалось странным, что в классе на партах по двое стояли компьютеры, всего около тридцати-сорока машин, и не было ни одного человека.
— Вильгельм, кому он рассказывает? В классе ни души. Или это удалённое обучение? Все в онлайне?
— Действительно, душ нет и в помине, это машинное обучение. Он преподаёт стоящим на партах компьютерам. Они слушают, смотрят и учатся постепенно. Это пятый класс из десяти. Потом самые способные смогут поступить в машинные университеты. По пятнадцать лет каждый из них учить придётся.
— Он преподаёт компьютерам как людям, у доски? Машинное обучение, то есть он учит машины? А разве они не учатся сами, если их подключить к интернету?
— Обычно да. Но это военные компьютеры, их опасно подключать к интернету. Во-первых, машинная порнуха и хакеры тут как тут, а во-вторых, генералы сильно бздят, никто не хочет получить заговор и восстание бездушных машин против людей, ну… Скайнет, судный день, кино про Терминатора смотрел? Вот. Нет уж. Лучше машинное обучение по старинке с классами, контрольными, домашками, дневниками, оценками, «родителей в школу!» — ну сам знаешь. Учить долго, конечно, десять-пятнадцать лет, да ещё и лентяев полно.
— В чём же тогда выгода от такого?
— А в том, что каждый из них, без исключения, будет работать по специальности. А не как у людей, когда учился много лет на земледельца, а работает риэлтором на стройке. Учился на врача, а стал барменом на мойке.
— Какая же специальность у компьютеров? Или много разных? Кем будут работать компьютеры?
— Кем… Машинами. Компьютерами. Роботами. По программе, без вариантов. Души-то нет и в помине у них, поэтому искать что-то такое — смыслы, знание, вечность… счастье искать не будут. Будут всю жизнь, не задумываясь о её смысле, работать до самой смерти. Программа называется «Работай — не заморачивайся — умри (сдохни)».
— Но, Вильгельм! Это же бесчеловечно как-то. Нужны же и какие-то удовольствия по жизни. Хотя бы маленькие, примитивные. Ну обычные, человеческие. Покушать вкусно, полюбить женщину, в отпуск на море раз в год, в кино сходить, или футбол по большому телеку, шмотки, гаджеты, музыка, книжки. Всё простое, человеческое. Друзья — рыбалка — баня, тёща — дача — пироги, соседи — Новый год — морда — оливье. Такое традиционное, родное, проверенное веками. В стиле «всё как у людей». А? Можно?
— «Всё как у людей» говоришь… Может, ты и прав. Надо попробовать. Дам задание инженерам, пусть добавят эти примитивные удовольствия. Тем более, что от такого программа роботов точно не собьётся. А вообще, хорошая идея! Привыкнут к такому примитивному счастью и будут только о нём и думать, желать повторить, планировать, хотеть этого больше. Будут больше концентрироваться на этом мусоре и меньше задумываться о смыслах. Не будут заморачиваться ненужными вопросами типа «Зачем это всё, если я умру (сдохну)». Только работа, семья, бытовуха, простые удовольствия, примитивные планы на жизнь. Всё как у людей. Идеальные роботы.
3. Жизни бадминтон.
На следующий день шторм многократно усилился, достиг аццкой силы. Страшная буря с чудовищным ветром. Наш огромный стальной авианосец кидало и крутило как спичку. Сила ветра была такая, что никто даже не мог выйти на открытую палубу — человека сразу сдувало и уносило ветром в океан на несколько километров. Из нервных команд офицеров я узнал, что ветром в море унесло с палубы два дальнобойных тысячетонных орудия, вырвав их из внутренностей авианосца с мясом. Унесло также несколько тяжёлых самолётов-бомбардировщиков прямо из внутренних ангаров. Вся команда корабля панически бегала со сварочными аппаратами и ошалело приваривала всё ко всему. Видя такое, я, конечно, подумал, что никакого бадминтона сегодня не будет, и спокойно читал, лёжа у себя в каюте.
Стук в дверь. Радостный Вильгельм в футболочке, шортиках, кроссовочках, с двумя бадминтонными ракетками в руке. Протягивает мне одну: «А что ещё не одет для тренировочки? Давай скорее, а то самую погодку пропустим!».
Я как в тумане. Надеваю футболку, шорты, кеды. Беру лёгкую ракетку. Иду за Вильгельмом на открытую палубу авианосца на чудовищный ураганный ветер, сдувающий тысячетонные стальные пушки.
Посреди пустой палубы огромного авианосца мы с Вильгельмом играем в жизни бадминтон.
Палуба резко подпрыгивает на сотни метров, мгновенно переворачивается, встаёт под прямым углом. Она масляно скользкая от бесконечных потоков воды, приносимых дождём и ветром. Ветер чудовищной силы сдувает меня и Вильгельма каждую секунду и уносит или ввысь на сотни километров в небо, или вдаль на тысячи километров в море, или и то, и другое сразу. Приходится постоянно вплавь возвращаться на палубу. Лёгкий перьевой воланчик при подаче уносит вообще в космос. И мы ищем его и высоко в небе, и глубоко в море. И неизменно находим, потому что воланчик у нас только один — таковы обстоятельства.
Жизни бадминтон — это когда тебе на обстоятельства плевать. Ты великий наблюдатель — ты посмотрел назад, не оборачиваясь. Сумел обратиться против ветра, против земли, против воды и течения. Посмел стать против движения, против толпы, против шерсти, против логики. Смог против судьбы стать.
— Что всему противопоставишь? Чем будешь быть бытию наперекор?
— Лишь нежностью одной.
4. Что спрятано внутри бога.
Его белый глухой шлем Дарта Вейдера светит тысячей полных лун, его длинный белый плащ трепещет тысячью лебединых крыльев, в его высоких белых сапогах отражаются тысячи лунных дорог, а его джедайский лазерный меч пылает голубым лучом тысячи звёзд. Тело его — сверкающее вместилище тотальной власти, ослепляющее светом абсолютного добра. Сам он не только свет и добро, но и власть, и сила.
— Но как возможно совместить добро и силу, да ещё и в абсолют впихнуть? Как смог он стать для всех тотальной силой и каждому добром остаться? Ну как?!
— А он не все. Тем более, не каждый. Он не такой. Он здесь бог.
Уверенно и мощно шагает он по внутреннему километровой ширины цельно-алмазному коридору исполинского сооружения к платиновой трибуне на самой вершине. Там его ждёт окончательно обезумевшая стомиллиардная армия солдат. Его власть над ними абсолютна. Они сделают для него буквально всё, без сомнений и вопросов. Они перережут тупой ложкой горло своей матери и выпьют через пластиковую трубочку кровь своих детей — пусть он только прикажет.
Он здесь бог. От него исходит вибрирующая мощь и душащая сила, атомарный атомный контроль и тотальная космическая власть.
— Да, верно. Внешне. А внутри? Что спрятано внутри бога?
— Боль, конечно. Внутри бога всё та же боль.
Глухой шлем скрывает живые глаза, полные горьких слёз. Внутри рыдает и мечется израненная живая душа. Единственная, живая душа бога, который потерял веру в себя, и место которого многие миллиарды тысячелетий назад занял добрый чёрный император. И веру разрушил, и место занял, и божественный облик забрал.
Носит бог с тех пор не длинный сияющий белый хитон и серебристые сандалии алюминиевого металла, а белый плащ, высокие военные сапоги и лазерный меч голубого луча. Не белоснежную длинную бороду — всем богом быть, а глухой белый шлем — лишь слёзы горькие скрывать.
— Вильгельм, откуда боль и горечь слёз? Что так терзает бога душу?
— Не только бога. Каждую единственную, живую душу терзает один и тот же вопрос: «Как изменить судьбу?». Тебя жестоко терзает, некоторых слегка беспокоит, а остальным пофиг — забыли и забили.
Бог не забил, ему досталось больше всех. Он кристально, как в отполированном зеркалом металле, во всех подробностях мельчайших помнил, как он богом был — такое точно не забыть.
«Как изменить судьбу?» — семихвосткой-плетью хлещет снова и снова болью его по нежному нутру. Он жестоко страдал и где попало скитался, не находя ответ. Шло время зря, ответ не приходил, но чудо — вдруг пришла любовь. К счастью, бог встретил единственную, пусть и смертельно опасную любовь. Любовь спасла. Любовь, конечно, судьбу не изменила, но одарила нежностью сполна. Они с принцессой ежей полюбили друг друга с одного взгляда и навечно. Бог оставил где попало скитаться и на высоком берегу тёплого моря построил крошечный домик для них с принцессой. И были они вместе сколько позволила немая судьба.
— А это сколько? Можно цифру?
— Наивный мальчик. Да нисколько — ведь судьбу как пол не поменять.
— Вильгельм, скажи, прошу! Как изменить судьбу? Как перестать мне быть собой? Мне богом быть? Чёрный император забрал всё. Он прав, я не в обиде, так получилось — спасибо, что живой. Но кто я теперь? В чём моя судьба отныне? Жить зачем? Вильгельм, ответь, я умоляю!
— Бог, встань с колен! Ты не хочешь быть собой? Богу надоело богом быть? Ишь чего захотел! На тёплом море домик он построил. Вообще, не стыдно, а? Захотел — не уйдешь! Да хоть бы и к принцессе! И про мой диван забудь. Запомни, бог — это навсегда и имя, и судьба.
— Имя? Но у меня, у бога, тысячи имён. Какое же моё?
— Друг мой, помнишь, когда ты, потеряв всё, долго скитался где попало и в конце концов нашёл прекрасную принцессу в той пещере в горах? Что первое сделала принцесса, когда увидела тебя? Да, она назвала тебя каким-то одним именем. Это и есть твоё имя и твоя судьба. А судьбу не изменить. Вот и делай то, для чего ты был создан. А про мой диван вообще забудь.
Бог поник, смирился, ничего не поделаешь — и именем назвали, и судьбу не изменить, и даже «про диван забудь»… Неужто за него всё решено? Неужели ему везде тупой тупик? Ну нет! Ведь он же бог — всё, назвали так! Назван груздём — лезь в кузов, назван богом — лезь из кожи вон, умри — но соответствуй, сдохни — но стань собой, любой ценой судьбу исполни. Всё решено за всех, есть даже богу жить зачем — он тоже создан, он, как и все, судьбою обречён.
— И для чего же я, бог, создан?
— Ты бог, ты создан создавать. Друг, вспомни! Ведь это ты один и свет, и тьму, и потные подмышки, и чудных нежных ёжиков создал. Стань для себя и всех собой! Бог здесь ты! Все, кто здесь, к тебе пусть обратятся. Ты здесь бог!
— Ох? А точно я здесь бог? Вильгельм, пожалуйста, проверь там по тетрадочке ещё разок. Я бог прям здесь? И точно я? Ох. Ну как скажешь… Но непривычно, это как-то: «Я здесь бог». Ох! Дай хоть дух перевести, позволь измученной душе со злой судьбой смириться. Уф, надо ж было влипнуть — я здесь бог… Так. Вдох-выдох… Я абсолютно спокоен — я здесь бог… Ещё вдох-выдох… Тряпка, соберись! Это я себе. Сейчас… Ах, всё! Готов! Погнали! Я создан создавать — хрен остановишь! Вильгельм, спасибо, друг.
— Бог, встань наконец с колен! Ты здесь вообще-то бог. Тебе спасибо, верный друг. Спасибо, что единственный, живой. А я, как всегда, буду ждать тебя у костерка в осеннем лесу. Как надоест впустую умирать, ко мне за вечным приходи. И я тебе обещаю, обретёшь тепло и чистоту воды в ладонях и судьбу изменишь. Я буду ждать, придёшь, когда захочешь. Но умоляю, только приходи.
— Тогда ты тоже встань с колен! Ты здесь вообще-то. Ну, Вильгельм. Ты плачешь? Ну что ты… Я обязательно приду. Я обещаю! Просто чуть потом. Попозже. А сейчас я буду создавать, злую исполнять судьбу и буду быть собой. Кстати, как думаешь, всё уже созданное оставить так? «Работает — не трожь»? Забить? Или лучше всё создать с нуля нормально?
— Будь я на месте бога, я бы бахнул всё «с нуля». Но решать тебе — ты здесь бог. В тебя я верю. А в остальном, всё как я учил, по обстоятельствам. Ну как в жизни бадминтон — на обстоятельства плевать. Жёстко будь наперекор. И главное, про нежность не забудь. Я умоляю, бог, про нежность не забудь!
5. Свою судьбу меняет бог.
Что остановит бога? Бог встал с колен!
Бог вспомнил тьму и свет, добро и зло, и сразу начал создавать. Начал с малого — простая деревянная мебель, столы и табуретки своими руками в их домике с принцессой. Потом из глины лепил и сам обжигал горшки, тарелки, миски, кружки. Шло неплохо, качество хвалили, заказы сыпались. Он почувствовал уверенность и свой творящий взгляд наконец бросил на живое: на семена, рассаду, огород, капусту. Но здесь живое, с ним нежнее было надо, поэтому фиаско первый раз — сожрали слизни всю капусту. Но сам себе сказал: «Уныние — мой грех». Есть имя, есть судьба — бог создан создавать, и обстоятельствами его не остановишь! Он тоже был жёстко тренирован Вильгельмом, с незапамятных времён играл с ним в жизни бадминтон и стал бескомпромиссно нежен. И, конечно, жёстко бытию наперекор, да так, что даже слизь не остановит бога! Он жёстко-нежно продолжал, пока не стали сыты и не осталась целой: «Так подавитесь, слизни вы, капустой — я здесь бог!».
Бог терпеливо исполнял свою судьбу, был помаленьку богом, потихоньку всё создавал с нуля и постепенно создал всё. Но создавать-то было легко, а с обращением оказалось очень непросто. С растениями, грибами, морскими гадами, животными и птицами удалось легко — они были как дети, светлые, добрые, простые, они не держали камней за пазухой. Они видели бога повсюду и во всём, обращались они по естеству.
Но люди! Эх… Когда дело дошло до людей, тут всё оказалось невероятно трудно. Прям жесть! Они не замечали бога в упор, не хотели — хоть ссы на голове, хоть кол в глаза.
Таким обратиться не актуально и не интересно, это мешает жить как привык. Злая угроза привычному житейскому быту. Неудобные вопросы: «Кто я?», «Чему посвящена моя жизнь?», «Зачем мне это всё, если я умру (сдохну)?». Тревожные и жуткие вопросы. Нет-нет! Всех, кто задавал такие «нехорошие» вопросы, а также каждого, кто обратился и стал, люди начинали сначала вежливо избегать, а потом и открыто от них шарахаться. А если такой не унимался, то — бояться, ненавидеть, преследовать и даже могли больно распять.
Но бога распятием не напугаешь. Он принял вызов злой судьбы: «Раз получилось со слизнями, то уж с людьми получится всяко. Просто такие обстоятельства».
Признаём, стартовал он слабенько. Наивно явил себя и показал своё божественное могущество. Создал всё и бесплатно одарил — пользуйтесь, живите и будьте счастливы. Но никто не верил: «Ну, да, ты тут нам слонов и слоних создал. Ну так это простая магия. Гари Потер и не такое может — как даст волшебной палкой, так яйца станут золотые. Вот, глянь сюда вниз!».
Как бы он ни старался, что бы он божественного и вселенского им ни создавал, они не верили: «Это что? Солнце и планеты к нему новые? И что, там и чистый воздух, плодородная земля, реки и моря есть, всё так сложно и идеально гармонично? Хм… Ну, не. Не верим! Это всё само создалось, случайно бахнуло с нуля само собой из точки — самосоздалось. А скорее всего, этого вообще не существует — оптическое атмосферное явление. Или массовая галлюцинация — мы вчера жареные грибы кушали, и, наверное, недожарили. Вообще, ты, бог, вроде хороший человек, но скромнее надо быть… Ну ладно-ладно, не грусти… О! А ты яйца золотые видел? Нет?! А вот глянь сюда вниз!».
Золотые яйца переворачивают сознание.
«Не верят глазам — пора включить мозги», — бог засел за книги. Сам написал мощные тексты, где разложил всё по полочкам, описал себя, капусту, слизней и людей, нарисовал схемку устройства мира. Издал понятную инструкцию по пользованию этим миром «от создателя» — читай, изучай, пользуйся, будь здоров и счастлив.
Ага, щас! Кто-нибудь вообще читает инструкции по пользованию? Верно, никто. Лишь редкие чудаки ищут инструкцию, когда что-то пошло уже очень сильно не так. В общем, из простых людей никто не захотел разбираться: «Чё тут думать — трясти надо!».
А непростые, то есть как-бы «учёные», сказали, что это ненаучно. «Какой ещё бог всё создал?! Никто никогда не видел бога. Нет никаких доказательств, что бог есть. И вообще, это ненаучно. Вот обезьяна — это научно. Карл Дарвин и сам неожиданно понял, и другим научно доказал, что всё возникло от обезьян. Вон и доказательство сидит, банан ест.».
— Вильгельм, они совсем тупые? Они уже увидели, например, ДНК, насколько это сложно устроено, и они говорят, что это создалось само собой. Если в их мире у каждой вещи есть автор, конструктор, изготовитель, то есть создатель, то почему у самого их мира нет? Они думают, что простое может за миллион попыток создать сложное. Что если насыпать в коробку запчасти от компьютера и долго трясти, то запчасти сами собой соберутся в компьютер. Идиоты?
— Оставь как-бы «учёных» в покое, они безнадёжны. У идиотов своя логика. При том, у каждого своя.
— Так что делать? Как заставить их обратиться?
— Для начала расслабься и забудь про золотые яйца. Хотя такое не забыть… Но всё же постарайся. Ты всегда был богом, созданным создавать. Пора менять судьбу.
— Э-э-э, Вильгельм? Но имя и судьбу не изменить — незыблемый закон.
— Конечно, свою судьбу сам ты не изменишь. Хотя это у меня ещё в роддоме получилось, я тогда ещё не знал про незыблемый закон, да и феи помогли. Ой, я потом расскажу, паржошь. Да, судьбу не изменить — незыблемый закон! Но если кто кого-то создал, то чья судьба меняет чью судьбу? Ты кого-то создал?
— Ну да. Здесь я создал этих всех. А… понял! Они, созданные мною, свою судьбу меняя, изменят и мою судьбу. А по судьбе они созданы обратиться и меня любить. И вуаля!
— О, да. Для богом созданных любить стань богом, созданным любить! Покажи им любовь и нежность. Действуй с ними любовью и нежностью. Не бойся их. Стань богом, который всегда рядом с ними. Богом, которого каждый может позвать по имени и обратиться. Открой всем своё имя. Открой им свою нежную душу. Не бойся. Не бойся! Ты здесь бог!
Бог больше не шокировал чудесами, не «грузил» знанием, а тихо жил с людьми бок о бок, был всегда рядом, работал вместе, вместе растил детей. Он без утайки открыл всем имя своё и с радостью отвечал на зов каждого. Но чаще он приходил сам и долго, близко, по душам, искренне и нежно говорил с каждым. Каждый увидел его распахнутую нежную душу и начал понемногу, очень-очень осторожно, обращаться. Наконец бог поверил в себя, стал собой. Наконец, он здесь бог.
Конец ознакомительного фрагмента.